У Муромского родильного дома два входа. Парадный: большое крыльцо, на котором в рождественские дни делают подобие вертепа и пещеры, в которой родился Иисус Христос. Фигурки животных, в нейлоновых огнях и сам Богомладенец. Символично… И огромная надпись «Муромский родильный дом», т.е. дом, в котором появляются на свет дети. В каждой молодой Муромской семье есть фото на фоне этого крыльца: немного замученная, но счастливая мама, папа, ещё неумело, но с любовью бережно прижимающий драгоценный сверток, перетянутый розовой или голубой ленточкой...

А ещё бывает куча родственников рядом, кто с шариками, парящими в небо, а бывает даже транспарант перетянут: «Поздравляем с рождением…» Так что нам, муромцам повезло, выписка из родильного дома у нас парадная, красивая. Можно даже заказать обряд имянаречения, а котором в торжественном зале Пётр и Феврония Муромские  выдадут вам свидетельство о рождении (святые угодники, жившие в XI веке, а ныне прославленные, как покровители семьи, любви и верности. Даже праздник общероссийского масштаба отмечается 8 июля. Но это немного другая история.)

И задний вход, со стороны небольшого скверика, заботливо устроенного работниками роддома. Здесь журчит небольшой фонтанчик, лавочки и несколько беседок, в которых любят обнявшись сидеть будущие мамочки и папочки (посещение в больнице не предусмотрено). А ещё сюда выходят большинство окон послеродовых палат, и здесь постоянно «дежурят» новоиспеченные папочки, с задранными вверх головами, а в окнах постоянно стоят мамочки с младенцами на руках и пытаются спросить: «Ну что, на кого похож?» А асфальт здесь весь исписан: «Зайка, спасибо за сына!», «Родная, спасибо за дочь!»

Этот задний вход, прямиком ведет к регистратуре, на стене объявлений которого, весит простая надпись «Уважаемые женщины! Для медицинского аборта необходимы следующие документы:…» Заботливые работники подобных медицинских учреждений, всегда вывешивают  информацию, которая пользуется особым спросом на видное место!

В это день у меня было хорошее настроение. Угроза невынашивания не подтвердилась, меня отпустили домой из стационара и даже дали больничный, отдохнуть немного дома, а значит на работу можно не ходить. Вот за этим самым больничным я и приехала в роддом. Припарковав свою старенькую семерочку (да-да, ВАЗ 2107 1997 г.в., а не прочие модификации иномарок) на стоянке, я вышла, закрыла дверь на ключ (сигнализации отродясь не было, да и брать там нечего, руль, 3 педали и 3 кресла) и направилась в больницу. Рядом с моей старушкой припарковалась «Сузуки» красивого морковного цвета, из которой вышла молодая женщина. И хотя уже начиналась весна, она была в коротком норковом полушубке, в длинных сапогах, с распущенными длинными волосами, с сумочкой отделанной норкой, в тон полушубка. Почему-то бросилось в глаза именно эта сумочка. «Дорого наверное стоит..» подумала я, как впрочем и сам полушубок, да и сама машина. «Ну и какая тебе разница?» ответил мой внутренний голос. «А ни какой!» я не завистливая, и мне все равно до других, я знаю о размерах своего дохода, а большего и не надо.

Мы обе вошли в ворота роддома, я пошла прямо, через парадный вход, а она свернула направо, и пошла вдоль здания к заднему входу.

Город у нас небольшой, всего 140 тыс. жителей. Но роддом построили новенький, современный, с комфортными условиям. Сюда едут рожать со всей нашей области, соседние нижегородцы и даже москвички. «С легкой руки» супруги президента С.Медведевой открыли даже часовенку, в честь иконы Божией матери «Помощница в родах». Раз в неделю здесь проводятся молебны, все желающие могут поставить свечки и подать записки.

Я направлялась. Мне нужно было на третий этаж, к своему лечащему в стационаре врачу, за больничным листом. Из приемного покоя вышла медсестра, а за ней шла та самая молодая женщина, с которой я столкнулась на стоянке. Только сейчас она была в тапочках и халатике, из под которого выглядывала ночная рубашка. «Заболела, наверное» подумала я, «в стационар кладут». Мы все трое вошли в лифт и медсестра нажала третий этаж.  Уже потом, через пол года я ещё раз побывала на третьем этаже, только в другом крыле, именно здесь появилась на свет моя дочка. Оказывается даже два этажа отдано под родовое отделение, а я думала рожают только на втором. Мы направлялись в «Гинекологическое отделение». Медсестра и женщина прошли вперед и вошли в палату. Я спросила у постовой медсестры где найти моего врача и пошла по коридору, проходя мимо как раз этой палаты. Краем глаза увидела, что палата большая, отделана плиткой и там стоит не менее 10 кроватей, на которых лежат женщины, без одеял почему-то. Какое мое дело, тем более пялится в палаты вообще не прилично. Через две палаты от этой, находился кабинет моего врача. Я села на стульчик и стала его ждать. К слову сказать, просидела я тогда долго, около часа.

А тем временем из той многолюдной палаты вышла одна женщина и направилась в соседний кабинет, «Операционная» увидела я. Сняла халатик (у нас положено перед входом в смотровые снимать халаты и вешать на крючок в коридоре) и вошла в нее. Мне было как-то все равно, кто и куда зачем тут делает, тем более это больница. Я сидела, разглядывая стены, читая плакаты, коим густо были увешаны стены и вдруг раздался гул включившегося какого-то механизма. По звуку было похоже на что-то подобное как будто качают воду. Минут через пять, гул прекратился, ещё через десять минут, дверь «Операционной» открылась и оттуда вывезли каталку на которой лежала без сознания та самая женщина, которая пятнадцать минут назад туда зашла. Санитар (мужчина, небольшого роста такой, коренастый) накинул на нее халат и повез в палату из которой она выходила. Честно вам признаюсь, я не совсем поняла что тут было, да и собственно какое мое дело. А тем временем из той же самой палаты вышла другая женщина и тоже вошла в «Операционную». Снова раздался гул….Последней, десятой наверное по счету, вошла та самая дама в норковом манто и на машине морковного цвета. Когда и ее тоже вывезли на каталке из палаты, я увидела, что ноги ее как-то разведены в сторону, край ночной рубашки задран, а на пеленке, что была постелена на каталке, виднелась яркая кровь. Санитар так же набросил на нее халат и повез в палату.

Через некоторое время, из «Операционной» вышла санитарка, в маске и длинном, клеенчатом фартуке. В руках у нее была похожая на трехлитровую банку колба, в которой была ярко-алая кровь и какие-то сгустки. Все это я разглядела потому, что проходила она мимо меня. Когда она поравнялась со мной, я заметила, что она тащит за руку девочку, лет двух. «Алёнка!» сразу подумалось мне. С огромными синими глазами, белокурыми кудряшками и почему-то в летнем белом платьице в горошек. Я не отрываясь смотрела на эту девочки и увидела, что из глаз у нее текут две струйки слёзок. Она упиралась, оглядывалась назад, и хотя не было плача, я только услышала, что она прошептала «Мама, мамочка, мама…» А санитарка тем временем сворачивала в помещения, которые в больницах именуются хозяйственными. И когда они уже почти скрылись за углом, я видела краешек платья в горошек, и оно почем-то стало ярко-алым…

Я уже не маленькая девочка, и я поняла все, что произошло здесь и сейчас. Чему я стала невольной свидетельницей.

Через парадную выходить не хотелось.  Я вышла через задний выход и пошла не сквериком, а с другой стороны здания. Ком стоял в горле. А ещё глаза, синие огромные глаза и двумя струйками слёзок и голосок, тоненький «Мама…» Такой же, каким сейчас говорит моя двухлетняя дочка, когда ей больно, обидно или страшно.

Это был хозяйственный двор. Я увидела контейнерную площадку, а на ней несколько баков, и на одном из них надпись «Биологические отходы». А из бака, из под сваленных полиэтиленовых мешков виднелся краешек платьица в горошек, ярко алого цвета, и неестественно вывернутая крохотная ручка Алёнки…. И гул, такой как будто плачут сразу несколько детей, но где-то далеко. Я поняла, что это нестерпимы звук идет из мусорного бака. Это плачут Алёнки, много Алёнок…

На стоянке машин больше не было. Только моя старенькая семерочки и «Сузуки» морковного цвета, с почему-то не выключенными фарами, которые тускло горели в надвигающихся сумерках, словно потухшие глаза, опущенные к земле. На третьем этаже, на кровати без одеяла лежала ещё без сознания молодая женщина, в норковом полушубке и с сумочкой отделанной норкой. В скверике смотрел на окна молодой парнишка, в застиранной куртке и вязаной шапке – молодой папаша. А в часовенке, стояли молодой, симпатичный, хорошо одетый мужчина  и мальчонка, лет четырёх, который спрашивал папу: «А мама долго будет лежать в больнице? Она поправится?» «Поправится, сынок» — сказал мужчина, и протянул записку «О упокоении убиенного младенца»…